?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Originally posted by varjag_2007 at Вселенная Олеся Бердника
 Сложно, практически невозможно понять прошлое вне судеб тех, кто его творил. В фолиантах исторических трактатов сухо и пыльно. В них нет жизни, нет ощущения прошедших эпох. А ведь действительное понимание минувшего невозможно без эмоционального восприятия, без того, что психологи называют эмпатией. Именно поэтому мы понимаем ушедшие времена, благодаря судьбам тех, кто наполнил их до краёв своей жизнью. Нередко в судьбе одного человека может отразиться целая эпоха, подобно тому, как целый мир отражается в капле росы. На мой взгляд, одной из таких судеб является судьба Александра Павловича Бердника (Олеся Бердника) ― поэта, художника, философа, писателя-фантаста.

Тот, кто знаком с его произведениями, может без преувеличения сказать, что он родился раньше своего времени. Наверное, именно поэтому его жизнь была настолько же трагична, насколько и неординарна, а в его личной судьбе отразилась целая эпоха.

Совсем недавно один мой хороший знакомый прислал мне воспоминания дочери Александра Бердника Мирославы, на которые он случайно наткнулся в журнале «Архивы Украины». Я с интересом их прочёл и невольно подумал о том, что на этих страницах за огромной любовью дочери к своему отцу и его непростой судьбой проступают чёткие контуры целой эпохи, наш коллективный лик, наша общая малороссийская Судьба аж от казацкой вольницы и ГУЛаговских лагерей, до двадцатилетнего бреда современной Украины.

Всё повторяется. Похоже, мы движемся по гигантскому кругу Великого Возвращения. И то, что мы видим сейчас, уже было. И на каждого Олеся Бердника во все времена находились разнообразные «спилки письмэнныкив», иваны дзюбы, василии козаченки, боннеры, анатолии матвиенки, а также десятки безымянных доносчиков, хитрые игры спецслужб и, конечно же, наша хохляцкая всё разъедающая зависть. 

На мой взгляд, воспоминания Мирославы Бердник о своём отце стоит прочесть как минимум для того, чтобы заглянуть в лицо ушедшей эпохи, которая на самом-то деле и не ушла, потому что мы до сих пор не стали другими.

Андрей Ваджра

Вселенная Олеся Бердника

Очень трудно писать воспоминания о собственном отце. Погружаться в волны памяти, заново чувствовать, переживать события прошлых лет. Заново осознавать, что больше никто не назовет меня «доця-алхим» (я в детстве не выговаривала слово «ангел»), не погладит по голове. Сложно еще и потому, что придется рассказывать о вещах, которые противоречат общепринятой трактовке событий нашей недавней истории, строкам школьных учебников.



Мои первые воспоминания — я на полу играю у ног отца, который сидит в кресле и пишет, держа на коленях пишущую машинку. Временами отвлекается и гладит меня по голове. Четкие воспоминания примерно с трехлетнего возраста. Отец тогда организовал вместе с сестрой Олей и моей мамой конную экспедицию на Алтай — искать Беловодье, о котором говорится в преданиях староверов. Взяли с собой и нас с двоюродным братом-ровесником. Меня усаживали на луку седла впереди мамы и привязывали к ее телу, чтобы от резкого движения лошади или какой-либо другой неожиданности я не скатилась случайно в пропасть. Правда, на Белуху они восходили сами, оставив нас на метеостанции. А мы наблюдали, как ее вершина, похожая на сахарную голову, от разрядов молний превращалась то в ослепительно белую, то в фиолетовую.

С отцом и мамой я изъездила, наверное, половину Советского Союза. Мы побывали в горах Алтая, Памира, Тянь-Шаня, в пустыне Кара-Кум, в крепостях Сванетии и в Эчмиадзине. За день могли пересесть с шикарного Ту на «кукурузник», потом на вертолет, а дальше — или на полуторке, или на ишаке. Однажды в горах Памира ехали в кузове полуторки. Вверху — скалы, внизу — четырехкилометровая пропасть. И вдруг ощущаем, что дорога «дышит».

Оказывается, этот участок был построен особым способом — перевитые ветки и камни между ними, чем-то сверху залитые. И как пример неудачного прохождения участка — обломки нескольких машин на дне пропасти. А поскольку деться было некуда — машина-то развернуться не могла, ехали так: отец, охватив меня обеими руками, поставил одну ногу на край борта кузова, чтобы успеть выпрыгнуть, если машина будет падать в пропасть.

Мама с рюкзаком тоже стояла у края борта. Так и проехали этот опасный участок, а водитель в это время привычно весело пел. Наверное, потому, что с раннего детства очень много путешествовала, я органично владею двумя языками. С подружкой из горного сванского селения или с мальчиком, дарившим мне розы на берегу моря в Дубултах, мы могли объясниться только по-русски.

Однажды отца спутали с Фиделем Кастро. Это было в 1964 или 65 году. Куба тогда была у всех на устах. Мой бородатый отец с беретом на голове и в одежде полувоенного покроя в молодости был поразительно похож на легендарного команданте. Мы приехали в Рахив, и кому-то показалось, что к ним прибыл сам Фидель. Молниеносно разнесся слух, собралась толпа, и отца на руках понесли по центральной улице. Когда же обнаружилось, что это не Фидель Кастро, а сам Олесь Бердник, его потащили к книжному магазину, и он несколько часов подписывал людям книги.

Отец никогда не был чудаковатым сельским проповедником-отшельником, каким его сегодня рисуют некоторые газеты. Он жил широко и красиво. Мог, когда мама спросила его, «что такое шерри-бренди», утром сесть в московский самолет и к вечеру вернуться, чтобы угостить ее этим напитком. Мог по зову умирающего академика Смирнова, автора русского перевода «Махабхараты», рвануть через весь Союз в Ашхабад для последнего разговора. А мог и половину авторского гонорара за очередную книгу отдать нуждающемуся коллеге. К сожалению, когда туго стало отцу, память и совесть этих коллег, похоже, разъела коррозия.

Винниченко сказал, что историю Украины нельзя читать без брома. Это касается и многих украинских семей. Катаклизмы XX столетия накладывали свои отметины на каждое поколение.

Дед отца, Василий Александрович, служил в военно-морском флоте царской России мичманом. После военной службы нанялся на океанографическое судно, трижды плавал вокруг света. Когда началась Первая мировая война, принимал участие в строительстве стратегического моста через Днепр от родового села Килова до Вытачива. Еще я, приезжая к бабушке на каникулы, застала на Днепре протухшие остатки свай. Дед Василий был социал-демократом, распространял брошюры, книги. Отец рассказывал, что после революции он говорил: «Розхитували ми трон Миколи, а він впав і нас придушив».

Когда забурлила гражданская война, он в своей хате, стоявшей на краю села, прятал гетманцев от петлюровцев, петлюровцев — от богунцев, евреев — от петлюровцев, деникинцев — от чекистов. Это сыграло свою роль в 20-м году, когда его арестовали чекисты. Еврейская община Киевской области собрала деньги, из Киева приехали еврейские адвокаты, которые заявляли: «Василий Александрович настоящий человек! Спас от смерти десяток наших!» И сумели вызволить его из ЧК.

Деда отпустили и уже не трогали. Зато тронули дочку Марию. Она работала в Киеве на железной дороге. Кто-то написал в ЧК донос, что она не кто иной, как знаменитая Маруся — атаманша отряда, входящего в соединение Зеленого. Днем, мол, работает на железной дороге, а ночью со своими хлопцами ездит по селам и вешает коммунистов и активистов. Следователь угрожал, кричал: «Признавайся, сука!» Потом повел в подвал, изрытый следами пуль и забрызганный кровью. Поставил возле стенки... Пуля просвистела возле уха, выбив кусочек кирпича. Очнулась она от ушата холодной воды, следователь же мрачно сказал: «Ты или невиданная авантюристка, или невинный ребенок...» Через месяц ее отпустили с седой прядью в косе и желтым листком бумаги, в котором было написано: «Гражданка (имярек) обвинялась в бандитской деятельности анонимом. Органы ЧК провели внимательное дознание, которое выявило полную безосновательность клеветы. Обвинение с нее снято с полной реабилитацией». И подпись: «Феликс Дзержинский». Эта бумажка хранилась в семье отца до ареста. Соседи же не поверили. Я через пятьдесят лет слышала от соседки, когда бабушка прогоняла с нашей грядки ее кур, вопли: «Бандитка! Бандитка!» Через много десятилетий эта история вернулась ко мне «испорченным телефоном». Лет десять назад я приехала в село Вытачив в церковь, которую построил отец по проекту Тараса Шевченко. В этих местах и атаманствовал Зеленый. Возле церкви встретила старого-престарого деда, который рассказывал, что Олесь Бердник — сын атамана Зеленого, хотя отец родился через много лет после его гибели.

После освобождения бабушка Мария вернулась домой и вышла замуж за соседского сына Павла. Воспоминания деда тоже дают представление о тех грозных, братоубийственных временах. Однажды он шел из Воронькова (село под Борисполем) в Килов. Недалеко от села услышал крики, проклятия, выстрелы. Спрятавшись за деревьями, увидел страшную картину. Петлюровцы окружили группу безоружных гетманцев и заставляли их раздеться. Те падали на колени и умоляли: «Хлопцы, и мы ж, и вы — за Украину. Мы ж родная кровь! Хлопцы, что ж вы делаете?» Хлопцы же в ответ выматерились и прошили тех пулеметными очередями...

Дед позвал односельчан, убитых гетманцев похоронили в братской могиле. Он ее показывал — могила существовала до тех пор, пока по ней не проложили асфальтовую дорогу. Эта абсурдная братоубийственная война объясняет многие события на историческом поле Украины XX столетия. Что заставляло людей убивать, предавать, брата подымать руку на брата, сына писать донос на отца, мать во время голода съедать собственного ребенка? Разве можно все объяснить только злой волей Ленина или Сталина, тем, что «система заставила»?

Во время голода тридцать третьего по домам стали ходить комбедовцы, забирая все. Соседка Оксана была беременна, и когда к ней пришли, спрятала маленький узелок пшена под юбку и села на него. Участница реквизиционной группы (кстати, ее родственница) это заметила, назвала ее «контрреволюционным элементом» и выдернула узелок. Даже представитель сверху смилостивился, хотел пшено оставить, но родственница была неумолима – узелок забрала, а уже сваренную в печи кашу, разбив горшочек, втаптывала в грязь по всему подворью. Неужели ее Сталин и «москали» заставляли делать это?!

Незадолго до начала войны отец экстерном окончил школу, поступил в геологический техникум в Киеве. Но грянула война, пришлось забирать документы и возвращаться в село. Отец рассказывал о бессильной ярости, которую испытывал он и его ровесники, видя беспорядочное бегство наших войск. Как-то к ним во двор зашли несколько летчиков, один из них — молодой красивый генерал. Они сожгли свою форму и попросили гражданскую одежду, чтобы легче было пробираться к своим. А отец все его допытывал: «Почему, почему так случилось? Вернутся ли наши?» Тот ответил: «Не надо пустых слов. Жизнь покажет, почему произошла эта катастрофа. А наши вернутся, верь в это!» Через пару дней дошел слух, что летчики прорвались к своим, но их командир погиб.  Эту историю я рассказывала в одном интервью и насколько я была потрясена, когда мне написал человек, поблагодаривший меня за последнюю весточку о своем отце, который оказался погибшим командиром этих летчиков, о последних часах которого ему рассказали выжившие пилоты.

Несколько дней было безвластие. Председатель колхоза сбежал, правления не было, телефонных звонков из района — тоже. И люди за несколько часов растащили все колхозное имущество по домам. Но радовались они недолго. Через несколько дней приехали немцы, все поняли и лаконично объяснили: «Колхозное добро вернуть туда, где оно лежало. Доблестные немцы освободили украинских селян от жидо-большевистского рабства, но не от обязанности трудиться. Было коллективное хозяйство, а будет общественное и свободный труд на благо немецкой армии. Все вернуть».

Через несколько часов принесли больше, чем экспроприировали.

В конце 1943 года, когда наши войска освободили Киевщину, семнадцатилетним добровольцем отец ушел воевать. Был сапером, как скупо об этом вспоминал — «ползал рядом со смертью». Ранение, госпиталь. После Победы демобилизовался и вернулся в Киев. До 1949 года работал в Театре имени Франко. В его биографиях часто пишут, что первый раз был арестован за то, что «выступил с критикой политики Сталина и Кагановича в области искусства».

Все было гораздо проще. Тогда в Советском Союзе как раз началась «охота на ведьм» — борьба с космополитизмом. В трудовых коллективах тут же начали массово находить своих «космополитов». Отец на открытом партийном собрании в театре выступил в защиту своего коллеги, артиста Добровольского. Сразу же около десяти «друзей» написали доносы. В итоге — известная 58-я статья, 10 лет, и отец оказался в Печорлаге. Совершил два побега, и спецлагерсуд «припаял» еще 10 лет. Во время хрущевской оттепели его реабилитировали, и в 1956 году он возвращается в Киев.

Летом 1957 года происходят два события — выходит первая книга «Вне времени и пространства», после которой Микола Бажан принимает его в Союз писателей, и отец знакомится с моей будущей мамой. История их встречи и любви описана в его книге «Кто ты?» (он часто использовал автобиографические фрагменты в своих романах). Отец встретил красавицу Кармен, идущую со съемок фильма на занятия в Институт театрального искусства. Влюбился с первого взгляда, тут же сделал ей предложение, но бабушка, а вернее ее подруги, уже присмотрели для нее «блестящую партию», а не какого-то «задрыпанца».

Отец на следующий день ее... выкрал. Встретил возле института, предложил бросить все и ехать с ним, если любит. Мама не раздумывала ни секунды. Они уехали в родное село к родителям отца, а бабушка разыскивала беглянку два месяца через всесоюзный розыск. Поженившись, они вернулись, повинились, но бабушка долго не могла ему простить этого похищения. Хотя позже, когда начались преследования, трудно было найти более преданного защитника, чем она.

Шестидесятые — начало семидесятых — период бурного творческого успеха. В год выходили 1—2 книги, путешествия, многочисленные выступления. Сегодняшним «властителям дум» трудно себе представить, что творилось на его выступлениях. Отец много выступал – в самых больших концертных залах Киева и в студенческих аудиториях или пионерских лагерях. Залы были не просто заполнены — люди стояли в проходах, «висели» на подоконниках, сидели друг у друга на плечах. Он говорил о судьбах Человечества и Земли, о трансформации Духа и предназначении Разума во Вселенной.

Но, увы, рядом с каждым Моцартом ходит множество Сальери. В наших украинских условиях лучшим способом «удружить» коллеге было обвинить его в «украинском национализме». Пока первым секретарем ЦК КПУ был Петр Шелест, он отметал все наветы, заявляя, что ему не нужен украинский Солженицын. Но когда после книги «Україно наша Радянська» его забрали «на повышение» в Москву, началась травля отца.

Сначала в «Літературній Україні» и других республиканских газетах, затем и в центральных. Последовал запрет на выступления, из библиотек изъяли все его книги. Я помню, как во дворе моей школы директор (кстати, преподаватель украинской литературы и теща писателя Валерия Шевчука) жгла костер из книг отца, которые до этого стояли на почетном месте в школьном музее.

В газете ЦК КПУ «Радянська Україна» появилась статья «Олесь Бердник продався ЦРУ за червоний світер». Интересна история появления этого материала. На Западе очень заинтересовались творчеством отца, и в Киев приехала из Мюнхена переводчица Ганна-Галя Горбач, по совместительству сотрудник радио «Свобода». Встретилась с отцом для разговора о сотрудничестве. Они беседовали на склонах Днепра в Ботаническом саду, и вдруг г-жа Ганна, поскользнувшись, стала падать с обрыва. Она ухватилась за отца и при этом порвала ему куртку.

Через некоторое время на Украине оказался ее сын и предложил компенсировать испорченную матерью вещь свитером (как раз красным, таким, как разорванная куртка), но отец, рассмеявшись, отказался. А через 2 дня появилась статья. Для меня до сих пор остается загадкой: если отец и немецкий гражданин в уединенной местности разговаривали только вдвоем, то кто сообщил о разговоре «компетентным органам»?

И пример из жизни отца прямо противоположный. Когда его уже исключили из Союза писателей, он обратился к писательскому пленуму с письмом, которое через несколько дней прозвучало по западным радиоголосам. Отца тут же вызвали в КГБ и потребовали объяснить, «зачем он передал письмо на Запад». Он удивился, опроверг это, поскольку его экземпляр хранился у него, и сказал: «Раз я не передавал, то передало или писательское руководство, или вы».

Так на примере судьбы моей семьи становится понятным, как Запад и определенные силы в СССР играли в пинг-понг судьбами людей, наиболее талантливых, пассионарных, неравнодушных, загоняя их на тропу диссидентства. Люди вместо того чтобы заниматься творчеством, наукой, начинали писать письма протеста, всякие «хроники текущего времени», Запад широкими мазками рисовал образ «империи зла», пятое управление КГБ показывало свою нужность и изображало бурную деятельность, постепенно готовя фундамент для перестройки.

Первый обыск в нашей квартире произошел 18 апреля 1973 года. Без пяти восемь утра постучали в дверь, и на мой вопрос «Кто там?» ответила дворничка, что собирает деньги на похороны. Вломилось шестеро или семеро человек, когда же я попыталась юркнуть в ванную, меня крепко ухватили, разорвав при этом ночнушку. На мой крик выскочил из своей комнаты отец — ему тут же показали постановление о проведении обыска и предложили «добровольно выдать документы антисоветского и клеветнического содержания».

После 20-часового обыска изъяли работу Ивана Дзюбы «Интернационализм или русификация?», в которой тот призывал партийное руководство вернуться к принципам ленинской национальной политики, давние предложения отца к Хрущеву о создании на Алтае экополисов — образовательных и научных центров нового типа, работу «Альтернативная эволюция», отправленную в UNEP — Комиссию по экологической безопасности при ООН, а также пишущую машинку.

Уже после работы в архиве СБУ с документами, мне стало известно о роковом влиянии показаний Ивана Дзюбы на судьбу нашей семьи. Когда я, после своего запроса, получила разрешение на ознакомление с делом отца, получила совет, в первую очередь обратить внимание на так называемые «первичные документы».

Оказалось, что таким первичным документом было уголовное дело Ивана Дзюбы, где он называет фамилии множества лиц, которым давал для ознакомления свою работу «Интернационализм или русификация?».

Стоит отметить, что я дружила с внуком писателя Ивана Сенченко и историка Елены Станиславовны Компан, у которых собиралась литературная и научная интеллигенция, обсуждавшая многие вопросы общественной жизни столицы, и, естественно, после ареста Дзюбы и всё, связанное с этой темой. Людей, в первую очередь, потрясло то, что ведь этот документ несколько лет свободно, не скрываясь, обсуждали, так как знали, что он в качестве официального документа лежит и рассматривается в ЦК КПУ. Поэтому арест Дзюбы и последовавшие события стали для всех потрясением. Оказалось, что незадолго до этого с соответствующими комментариями эта работа была прочитана по зарубежным «голосам» и опубликована в бандеровской прессе. Кстати, в одном из зарубежных бандеровских изданий – молодёжном журнале «Авангард» тогда работал юный Роман Зварич.

В следственном деле отца есть постановление – после показаний Ивана Дзюбы о том, что он в 1965-году давал отцу для ознакомления свою работу «Интернационализм или русификация?», – о выделении материалов из уголовного дела Ивана Дзюбы и «в оперативный отдел КГБ для проверки». Именно на основании этого у нас был проведён первый обыск, после которого  отец написал жалобу в ЦК, что у него забрали рабочий инструмент для печатания книг.

Через несколько дней отца вызвали в КГБ, где ему на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 декабря 1972 года «О применении органами государственной безопасности предостережения в качестве меры профилактического воздействия» было объявлено официальное предостережение о недопустимости подобных антисоветских действий (то есть жалоб на то, что у него изъяли рабочий инструмент) и что подобные действия в дальнейшем будут считаться несущими угрозу безопасности государства и смогут привести к уголовной ответственности.

Недавно интернет-издание «Ревизор» напечатало протокол допроса Дзюбы от 19 октября 1972 года сотрудниками прокуратуры (это обстоятельство хочу особо подчеркнуть) и КГБ, когда он по собственной инициативе называет фамилии людей, которым давал на ознакомление свою работу, в том числе и Олеся Бердника. Понятно, какие это имело последствия для них…

Вскоре после того, как отца после свидетельств Ивана Дзюбы взяло в оборот КГБ, состоялся Пленум Союза писателей Украины, на котором отца исключили из Союза писателей. Исключили за «космическую хохломанию», за «поповщину», за то, «что пишет, что через 200 лет будет существовать Украина», – речь шла о романе «Звездный Корсар», главный герой которого в составе первой экспедиции объединённого человечества в качестве представителя Союза Советских Коммунистических Республик перед полётом в другую галактику поднимается на Говерлу, чтобы положить цветы к памятнику Украины-Матери.

Сейчас говорят, что это организовал Василий Козаченко по заказу КГБ. Но исключали-то отца на пленуме Союза писателей Украины, и все присутствовавшие голосовали единогласно. То есть синедрион творческих личностей осудил своего коллегу и передал  прокуратору для распятия. Тогда отец в знак протеста голодал 60 дней. Секретарь партийной писательской организации направил из писательской поликлиники врача для психиатрического обследования с тем, чтобы направить отца на принудительное лечение в спецпсихбольницу (ну не может нормальный писатель протестовать против подлости своих коллег!). Врач, ее звали Нина Всеволодовна, написала заключение, что он совершенно здоров и сказала: «Быстро, пока я не доехала до работы, зарегистрируйте это заключение в районном психдиспансере». Представления этой женщины о совести и чести расходились с писательскими, хотя она и поплатилась за свое мужество работой.

Отца исключили из Союза писателей, но он еще оставался членом Литфонда. Через пару месяцев его увидел в писательском магазине «Сяйво» один ныне покойный писатель, которого пытаются представить чуть ли не совестью украинского народа за роман, который после выхода был негативно оценен в ЦК. Что тут началось! Он поставил ультиматум: «Або ви виключаєте цього антирадянщика з Літфонду, або — з Літфонду виходжу я». На следующий день отца исключили и из Литфонда. Через несколько лет, уже после ареста, отцу показывали доносы на него некоторых коллег.

Некоторые «инженеры человеческих душ» умудряются служить любому режиму, получая все возможные награды и используя при этом государственную машину для расправы над своими более талантливыми собратьями.

В монографиях, школьном учебнике дочери написано, что 9 ноября 1976 года Николай Руденко, Олесь Бердник, Оксана Мешко, Левко Лукьяненко и еще несколько человек создали Хельсинскую группу по призыву «прогрессивной московской общественности». Я, наверное, один из немногих, к тому же незаинтересованных свидетелей создания группы, который может рассказать, как это было на самом деле.

Помню удивление, даже потрясение отца, который, слушая «брехунець» — свою «Спидолу», вдруг узнал, что он, для кого важнейшими являлись вопросы освобождения человеческого Духа, гармонизации человека и разорванной биосферы Земли, создал политическую организацию. Когда его друг Николай Данилович Руденко вернулся из Москвы, куда ездил для встречи с Сахаровым по поводу своей экономической работы «Энергия прогресса», отец потребовал объяснений.

Николай Данилович сказал, что в Москве «хлопці» (Сахаров, Григоренко, Щаранский и другие) предложили создать в Украине группу для воплощения в жизнь Хельсинских договоренностей и попросили назвать тех, кто, по его мнению, не откажется участвовать. Тут же была созвана пресс-конференция и Николай Данилович заявил западным журналистам о создании Украинской хельсинской группы.

Благородные намерения имеют притягательную силу и впоследствии никто из названных не отказался подписать Декларацию о создании УХГ. Кстати, членам УХГ было делегировано право подписывать документы от имени всей группы, поэтому так разительно отличаются по содержанию и стилистике документы, написанные, к примеру, отцом, Оксаной Мешко или Лукьяненко.

Интересная подробность: 9 ноября прозвучало только сообщение о создании УХГ, еще не все будущие члены группы знали о своем участии в ней и не успели подписать декларацию. Но уже 12 ноября было озвучено обращение Московской хельсинской группы (Боннэр, Гинзбург, Щаранский, Орлов и другие) с призывом к мировой общественности «выступить в защиту Украинской Группы», поскольку существует «опасность применения уголовных мер в отношении этой Группы...»

Отец быстро увидел, что их используют, но белке, посаженной в колесо, выбраться почти невозможно. Он писал: «Я підготував десь 16 документів — до Прокуратури, ООН (зокрема, на захист Миколи Даниловича Руденка). А через деякий час написав «Маніфест української правозахисної групи», який містив пропозиції до світової громадськості. Але коли я поїхав до Москви — Григоренко продемонстрував мені цей документ з резолюцією Сахарова: «Не хватало нам еще помогать этим экстремистам-украинцам. Я категорически против. Андрей Сахаров»...

Після цього випадку я зрозумів, що до російських правозахисних груп треба ставитись обережно. Більше того, коли я від імені нашої групи виступив з пропозицією скликати у Віфлеємі, в Ізраїлі, Собор Божої Матері і Дитини — ця ідея не дістала підтримки. Хоч ми доводили, що маємо себе проявити не лише як критики, але й конструктивні діячі...

У Петра Григоренка були сльози на очах. Він казав: «Як бойовий генерал я не знаю ідеї, величнішої за цю. Повністю її підтримую». А за кілька днів він мені надсилає листа: «Дорогой Олесь! Посольство США отказалось передать твой материал, а у нас денег нет...» Коротше кажучи, я усвідомив: нас просто використовують. Ми лише інструмент, завдяки якому західні спецслужби роблять свої справи. Вони й тоді не вельми переймались нашим прагненням до незалежності» («Чернігівські відомості», 23.04.93 г.).

Отец сумел с туристами передать документы своим друзьям в Канаде и США, и они развернули деятельность по подготовке в Вифлееме Собора Матери и Ребенка с тем, чтобы обратиться к правительствам всех стран с требованием от имени матерей Земли о всеобщем и полном разоружении. Были разосланы приглашения различным государственным деятелям, Папе Римскому. Но через пару месяцев позвонила подруга отца из Торонто Нина Мудрик-Мриц, занимавшаяся организацией Собора, и с отчаянием сообщила, что начались угрозы от американских военных кругов и поэтому вся организационная работа свернута.

Интересно, что когда переправкой документов в Москву занимался отец — все проходило гладко. Когда же Оксана Мешко — ее курьеров почему-то, как правило, снимали сразу за хутором Михайловским и за этим следовали массовые обыски у членов группы. Я ни в коей мере не хочу обвинить ее в «стукачестве», видимо, у нее, как и у многих других, существовала подспудная идея-фикс, что чем больше людей сядет, тем больше внимания общественности будет приковано к Украине.

Арест, суд, годы ожидания отца. После возвращения он снова пишет книги, восстанавливается в Союзе писателей, вернее, его принимают как «молодого» писателя. И основное детище — создание Украинской духовной республики. Развивая идеи Сковороды о Горней республике духа, отец хотел показать, что есть другие пути для контактов между народами, чем тысячелетние дороги войны и обмана.

16 декабря 1989 года была создана Украинская духовная республика — свободная ассоциация, братство украинцев во всем мире, которое базируется на духовной и культурной консолидации над политическими, социальными, идеологическими и конфессиональными различиями, утверждает приоритет культурных, духовных, научных ценностей цивилизации. Отец мечтал о создании духовных республик братских народов. Идею поддержали очень многие.

Вступали ученые, артисты, писатели, становились коллективными членами предприятия и колхозы, был создан постоянный пресс-центр при газете «Молодь України», которая выходила семисоттысячным тиражом. Случались, правда, и неприятности.

На отца вышел первый секретарь ЦК ЛКСМУ Анатолий Матвиенко и предложил, пока не завершена регистрация организации, воспользоваться одним из счетов комсомола. Он согласился, в газетах был опубликован счет, потекли пожертвования. Отец гонорар от очередной книги перевел на этот счет, жертвовал все гонорары за публикации, я собирала во время его выступлений пожертвования и затем несла в сберкассу, тысячи людей присылали копии квитанций о денежных переводах.

Но когда УДР зарегистрировали и отец захотел с временного комсомольского счета перевести деньги на счет УДР, Анатолий Сергеевич заявил, что на счету всего около 300 рублей. Видимо, с тех пор у него и сохранилась любовь к риторике о духовном возрождении и национальном самосознании.

16—22 июля 1990 г. в Коломые был проведен Всемирный собор духовной Украины. На нем присутствовало более 100 тысяч делегатов. Огромную организационную и финансовую поддержку в его проведении оказал руководитель коломыйской агрофирмы «Прут», а впоследствии Ивано-Франковский губернатор Михаил Вышыванюк, которого увлекли идеи отца. Оказывалась поддержка культурным деятелям Украины. Среди них Нина Матвиенко, Валентина Степовая, группа «Кому вниз», дуэт Моисеенко и Данильца, «Камерата» и многие другие. Пропагандировались идеи объединения человечества на основе любви, гармонии, общей ответственности за судьбу Земли. Но тут поступило предложение, от которого, как принято говорить, «нельзя отказаться»: помощь в создании представительств УДР во всех странах, где проживают украинцы, отец становится пожизненным номинальным руководителем, всемерная финансовая поддержка, но... центральный офис должен находиться в Нью-Йорке.

Отец отказался. И снова началась травля. Сначала в западной прессе, затем подключились и многие в Украине. Конечно, тем, кто представляет себе «розбудову духовності» только под патронатом американских покровителей, вряд ли могли понравиться жесткие оценки отцом происходящего в Украине: «Любов до України тільки декларувалася, її у наших чиновників — не густо. І зараз ми опинилися на гігантській купі світового сміття. Тим більше, понадіялися на західні демократії, мовляв, вони нам допоможуть. Насправді ж Захід зацікавлений, аби Україна, Росія, Бєларусь, Казахстан були економічно слабкими, залежними сировинними придатками. Я роблю висновок, що зараз Україна як організм знаходиться в стані клінічної смерті. Тобто, надія є. Але, щоб серце запрацювало, потрібні сильні реаніматори... Відновлюють козацтво, чіпляють дерев'яні шаблі, булавами обвішуються. Проте насправді це — містифікація, карикатура на козацтво. Перед Україною є вибір: стати нацією творців або руйнаторів. Зараз фактично ми руйнатори. Не треба брати за взірець США.Необхідно розраховувати на власні сили. Маємо певну кількість енергетики — інтелектуальної, сільськогосподарської, промислової — давайте використовувати її на благо народу» («Чернігівські відомості», 23.04.93 г.).

Во время похорон отца люди увидели вверху журавлиный клин. Когда тело опускали в землю, птицы над могилой перестроились, будто принимая в строй его душу, и полетели к родным гнездовьям, на восток. А нам остается надеяться, что идеи отца о братстве Духовных Республик свободных народов, объединенных любовью и взаимопониманием, когда-нибудь станут реальностью.

Мирослава Бердник

Журнал «Архивы Украины», 2012 г. № 3



Comments

( 1 comment — Leave a comment )
starcheko
Aug. 8th, 2012 04:16 pm (UTC)
Интересно. Люди делятся на два лагеря. Одни до сих пор в социалистическом. А другие остаются людьми при любом строе. Только их очень мало.
( 1 comment — Leave a comment )

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono